Руки были тонкие, почти женские, только ногти, острые, с фиолетовым маникюром, рвали шелковые простыни, как бумагу. И кожа на его плечах, она тоже была порвана. Следы от ногтей набухли и уже успели расцвести и лопнуть перезрелыми плодами, пятная все кругом красным соком. Только боль была острее скальпеля, такая, что видишь, но не чувствуешь, пока уже не становится поздно...
Он не любил боль и поздно для него не могло стать еще очень долго... Вот только то, что причиняли тонкие руки, из боли становилось наслаждением сразу, минуя все стадии, все заслоны.
Он входит в это тело, тонко косное, сжимающее его сталью бедер, одновременно впуская в себя. Сталь мышц и такая податливая сердцевина, упругая мякоть, охватывающая его, влажный, хлюпающий жар, в который он засаживает размашисто, ритмично, наваливаясь, почти складывая серебро под собой пополам, каждым толчком выбивая из открытого рта воющий стон. Бледно - фиолетовые волосы мечутся по подушке, как легкое, холодное пламя, пачкаются в крови и уже хлещут тяжелыми плетьми, когда грань все ближе, когда к ней толкает каждый удар внутри, каждый укус в подставленное горло, каждый мокрый шлепок плоти о плоть...
Люцифиэль вгоняет своему брату, кажется, до самой глотки и... Просыпается.
Один, квартира, в которой уже лет 20 живет Сакуя Кира, кровать, на которой мечется сейчас Люцифиэль, с рыком кончая, содрогаясь от наслаждения, которое должен был разделить с Светлейшим ангелом и братом своим, что держит в ладонях рубиново-красный камень, который льстит себе уверенностью, что может подчинить его своей силой, когда подчинить его, повелителя Ада, он, кажется, может совсем другим.
И когда-нибудь, обещает себе Люцифиэль, с наслаждением надрачивая себе последние искры оргазма, он покажет Прекраснейшему правильный путь.