Коллекционер Проклятых
Девятьсот шестьдесят шесть линий на поганом полу прихожей,
Завершается ведьмин круг в центре ровном чертячьей рожей,
Цифры, руны, кровавый настил, пепел, воск, прядь волос седых,
Чертово заклинанье призыва на языке сгорает как белый стих.
Медальон с чужой груди жжёт ладонь кровавым опалом.
Гаснут свечи и тихо в круге – пинты крови, наверно, мало.
Снова пробуешь – сорок шестой раз, или пятидесятый,
Отдавая за ритуал кровь и минуты жизни платой.
И опять не получается, воск не плавится, линии не верны.
Ты с размаху кидаешь бутылкой виски в бледнеющий диск луны.
Полнолуние выпадает на бескровный час середины ночи.
Оракул слепой и старый сегодня ночь демонову пророчит.
Того-то тебе и надо – снова свечи, чужой медальон в ладони,
Ветер гуляет меж фитилей, обжигается, глухо протяжно стонет.
Заклинание влет, закрывая глаза, все ещё тоскливо и верно веря.
Обрывается беспокойное сердце, когда хлопают, закрываясь, двери.
Ты смотришь, весь обмирая, словно ты мальчишка, с магией не знакомый,
Смотришь и видишь, как сумел, наконец, попрать все её законы.
Он мерцает, лунный свет струится, стекает по изгибам рогов и пластинам лат,
Ты делаешь шаг к нему, он шагает к тебе, с губ срывается двойное звучное «брат».
Медальон ложится на белую линию, ты ладонью его задвигаешь в круг –
Он когтями его цепляет, и свет опала снимает форму, освещает линии его тонких рук.
Рога рассыпаются лунной пылью, словно и не было их сегодня и никогда,
Он одевает опал на шею, стекают латы, как по синему шелку течет вода.
Пряди его волос – лунное серебро, - неровно вьются по затянутым в синий камзол плечам,
На лице ни следа улыбки, нахмурены тонкие брови, - та же обреченности незыблемая печать.
И тебе бы сделать шаг в его круг, протянуть руку до чужой ледяной руки,
Но от прикосновения к линии круга по воздуху, как по воде, вдруг идут круги.
Ты рвешь и мечешь, ревешь как зверь, падая у стола на пол, измазанный мелом.
Ты изломанный, уставший, разбитый и такой же уже как лунный свет белый.
Слезы горячей горькою пеленой застилают глаза, от дикой боли едва не срывает крышу.
Ты сжимаешь его алый опал в руке, захлебываясь собственною тоской шипишь «ненавижу».
Будто тебя он из ада слышит.
Ты проклинаешь его и
Все же дышишь.
Она садится на край стола, волосы отбросив с оголенного персикового плеча,
Вздыхает, глядя куда-то вперед, привыкшая твой незаинтересованный взгляд не замечать.
Грудь вздымается, она гладит рукой корсет и ждет, пока ты соизволишь отвлечься и слушать.
А у тебя в голове только то, что полнолуние вот уже, все готово призвать родную из ада душу.
Она вздыхает и уходит одна – зная, что все повториться, и утром ты будешь разбит и сломлен.
Ночью заклинания стройный слог взвивается под старого дома кровлю.
И она права. Утром, едва поднявшись и поглубже вздохнув, выдыхая тоску и ярость,
Пригубив очередную бутылку будешь считать, что же тебе осталось.
Каждая ночь полнолуния глупая игра в загадки, слова и буквы –
Он просит одно и то же. Издевается он как будто.
Ты делаешь все как должно, кровь за кровь, молитвы, жертвы и прочая ахинея –
Но он тает – не остается, отворачиваясь, смеясь, в рассветных лучах бледнея.
Ты ревешь, мечешься, воешь, скулишь и бьешься.
Его медальон целуешь, словно святые мощи.
И что еще делать, деться как тебе и куда?
Ты все исполняешься, разве что не бегаешь по утрам.
Спустя чертову уйму дней, безлунных ночей, проваленных ритуалов,
Догорит очередной закат, душный, летний, кроваво-алый.
Ты заснешь, не спавший семь дней, едва на диван опустившись.
Начнется дождь – серебряный и глухой, он будет стучать по крыше.
Луна уйдет под шаль тугих дождевых облаков, чтобы там погаснуть,
И только твой плащ будет стекать на пол с дивана красным...
(С)
...И так -вечность.
Завершается ведьмин круг в центре ровном чертячьей рожей,
Цифры, руны, кровавый настил, пепел, воск, прядь волос седых,
Чертово заклинанье призыва на языке сгорает как белый стих.
Медальон с чужой груди жжёт ладонь кровавым опалом.
Гаснут свечи и тихо в круге – пинты крови, наверно, мало.
Снова пробуешь – сорок шестой раз, или пятидесятый,
Отдавая за ритуал кровь и минуты жизни платой.
И опять не получается, воск не плавится, линии не верны.
Ты с размаху кидаешь бутылкой виски в бледнеющий диск луны.
Полнолуние выпадает на бескровный час середины ночи.
Оракул слепой и старый сегодня ночь демонову пророчит.
Того-то тебе и надо – снова свечи, чужой медальон в ладони,
Ветер гуляет меж фитилей, обжигается, глухо протяжно стонет.
Заклинание влет, закрывая глаза, все ещё тоскливо и верно веря.
Обрывается беспокойное сердце, когда хлопают, закрываясь, двери.
Ты смотришь, весь обмирая, словно ты мальчишка, с магией не знакомый,
Смотришь и видишь, как сумел, наконец, попрать все её законы.
Он мерцает, лунный свет струится, стекает по изгибам рогов и пластинам лат,
Ты делаешь шаг к нему, он шагает к тебе, с губ срывается двойное звучное «брат».
Медальон ложится на белую линию, ты ладонью его задвигаешь в круг –
Он когтями его цепляет, и свет опала снимает форму, освещает линии его тонких рук.
Рога рассыпаются лунной пылью, словно и не было их сегодня и никогда,
Он одевает опал на шею, стекают латы, как по синему шелку течет вода.
Пряди его волос – лунное серебро, - неровно вьются по затянутым в синий камзол плечам,
На лице ни следа улыбки, нахмурены тонкие брови, - та же обреченности незыблемая печать.
И тебе бы сделать шаг в его круг, протянуть руку до чужой ледяной руки,
Но от прикосновения к линии круга по воздуху, как по воде, вдруг идут круги.
Ты рвешь и мечешь, ревешь как зверь, падая у стола на пол, измазанный мелом.
Ты изломанный, уставший, разбитый и такой же уже как лунный свет белый.
Слезы горячей горькою пеленой застилают глаза, от дикой боли едва не срывает крышу.
Ты сжимаешь его алый опал в руке, захлебываясь собственною тоской шипишь «ненавижу».
Будто тебя он из ада слышит.
Ты проклинаешь его и
Все же дышишь.
Она садится на край стола, волосы отбросив с оголенного персикового плеча,
Вздыхает, глядя куда-то вперед, привыкшая твой незаинтересованный взгляд не замечать.
Грудь вздымается, она гладит рукой корсет и ждет, пока ты соизволишь отвлечься и слушать.
А у тебя в голове только то, что полнолуние вот уже, все готово призвать родную из ада душу.
Она вздыхает и уходит одна – зная, что все повториться, и утром ты будешь разбит и сломлен.
Ночью заклинания стройный слог взвивается под старого дома кровлю.
И она права. Утром, едва поднявшись и поглубже вздохнув, выдыхая тоску и ярость,
Пригубив очередную бутылку будешь считать, что же тебе осталось.
Каждая ночь полнолуния глупая игра в загадки, слова и буквы –
Он просит одно и то же. Издевается он как будто.
Ты делаешь все как должно, кровь за кровь, молитвы, жертвы и прочая ахинея –
Но он тает – не остается, отворачиваясь, смеясь, в рассветных лучах бледнея.
Ты ревешь, мечешься, воешь, скулишь и бьешься.
Его медальон целуешь, словно святые мощи.
И что еще делать, деться как тебе и куда?
Ты все исполняешься, разве что не бегаешь по утрам.
Спустя чертову уйму дней, безлунных ночей, проваленных ритуалов,
Догорит очередной закат, душный, летний, кроваво-алый.
Ты заснешь, не спавший семь дней, едва на диван опустившись.
Начнется дождь – серебряный и глухой, он будет стучать по крыше.
Луна уйдет под шаль тугих дождевых облаков, чтобы там погаснуть,
И только твой плащ будет стекать на пол с дивана красным...
(С)
...И так -вечность.